kvoloshin

На новом месте мне спалось крепко, но страшно. Подушка вертелась под моей головой, а за окном то и дело появлялась огромная желтая рука в бородавках, которая тянулась к оконной задвижке. Неприятное зрелище. Я пытался удалить ее равнодушием, но рука была настойчива и постукивала в стекло тонкими корявыми пальцами. Стекла позвякивали, с отлива шурша скатывалась вниз дождевая вода.

Я разглядел, что на страшной ладони лежит небольшой, размером с яблоко, темный шар с длинной светящейся щелью, пронизавшей его по горизонтали. Все было страшным, кроме этой щели, которая светилась тепло и приглашала в себя проникнуть. Уродливая желтая рука медленно положила шар на оконный отлив и, нелепо скрючившись, исчезла. Я же, не выдержав натиска, проснулся и долго потом соображал, где и как оказался. Было немного томно, тревожно. Рука-то исчезла, но шар продолжал лежать с той стороны стекла, а я не мог оторвать от него взгляд.

Вчерашним воскресеньем мы с Мирошем, его молодою женой Татьяной и моею старшей дочерью Варей обедали в монастыре Сергиева Пустынь. Мои друзья обвенчались часом раньше, отчего ярко светились. Был к тому же праздник, едва отзвенели колокола. Солнце только начинало уходить в дождь, еще сияло, прорывалось в низкие окна.

Настоятель монастыря, архимандрит Виктор, попросил поставить на магнитофон «Поветрие». Зашептали старые песни, а мы с Мирошем переглядывались, не веря в реальность происходящего. Угощали супом, вареной картошкой, сырами-колбасами и байкальским омулем. Кто мог и хотел (нет, я не из их числа) потягивали водку. Время остановилось...

Бенджамин Томас после трехчасового пути взобрался наконец на гору, которую год назад назвал в память своей ушедшей матери. Никаких географических имен в атласах Колорадо у горы не значилось. Имя же матери навсегда стало для Бенджамина сказочно-ласковым, наподобие Синдереллы, обладающим цветом и запахом, ощущением дома и таинством детства. Именно поэтому дорогое нежное женское имя он подарил самому сокровенному месту на планете.

11 лет назад, проводя два месяца в Тибете, я постепенно привык не спрашивать, чем меня кормят.

Сегодня разбирал пыль на подоконнике и обнаружил под ней исписанный лист. Это кусок моего дневника, страница 2, который я вел в 1998 году в Тибете. Все остальные страницы пропали, а эта зачем-то нашлась. А раз нашлась - значит, не зря.

Перед Вами аудиокнига. Роман "Шелк", написанный итальянским писателем Алессандро Барикко, переведенный Геннадием Киселевым и прочитанный Кириллом kvoloshin Волошиным и Катей katyapal Пал.

Один из героев романа, Жан Бербек, как-то раз дал себе слово молчать, и не проронил ни звука до самой смерти. О том, почему он дал такое слово, так никто и не узнал... Мы же не давали никому слова молчать. И потому, набравшись храбрости, записали свои голоса в аудиокнигу, а теперь будем рады разделить с вами очарование от творчества итальянского писателя.

Вас ждут шестьдесят пять пронзительных глав о шести удивительных героях, беспечность французского городка, жестокость загадочной Японии, неожиданные повороты судьбы, любовь, страсть, мудрость и ирония.

Приятного прослушивания!

– Подумать только! – восклицал мой сосед по самолету, самозабвенно глядя в иллюминатор. – Ведь столько места кругом. Наша с вами планета, уважаемый мой попутчик, огромна! Вы только помыслите, мы ведь когда ползаем по ней, даже не представляем, насколько она велика. А отсюда, с высоты облаков, только и понимаешь, что за бескрайний мир у нас под ногами. Неудивительно, что таких, как мы с вами, на планете несколько миллиардов. Можно и больше! Всем места хватит.

Бабушка Фима, Серафима Макаровна Долгополова, жила в длинном двухэтажном деревянном бараке в трех минутах ходьбы от станции Зима Восточнно-Сибирской железной дороги. Вокруг стояло лето.

Барак, в котором жила бабушка Фима, был двухэтажным и состоял из одинаковых однокомнатных квартирок, прилепленных по обе стороны от длинных коридоров. Деревянные полы в доме скрипели круглые сутки, потому что за водой и по нужде люди выходили на улицу.

Спины людей, продвигавшихся утром по Новоалексеевской улице, были все обращены в мою сторону. Под стать небу – летнему, но холодному – спины, как на подбор, кутались в похожие вязаные серые кофты. И хотя спин этих вокруг себя я видел немало, мне не удавалось разглядеть ни одного лица. Лишь спины, спины… Будто сговорились.

Ах ты, зловредный будильник! Как смеешь ты, электронный червь, своим кислым синтезированным писком вторгаться в мою лохматую голову, закрытую подушкой, в мое нагое тело, оставленное без одеяла, в мое чудесное сновидение, превратившее меня в букву Т? Какое тебе дело до безмятежной души, затерянной во Вселенной? Тебе что, других мало?

(5 секунд спустя).

Впрочем, ведь это я сам его включил, еще с вечера. Конечно сам, больше некому. Значит, есть какое-то дело у меня на этой тяжелой планете, которую посетил когда-то Маленький принц. Сердце разрывается на кусочки, когда вспоминаю эту историю.

Чтобы не вызывать лишних подозрений, последние пятнадцать лет я состою на государственной службе. Наша держава то ли по инерции, то ли по иным стратегическим соображениям поддерживает внутри себя явление, именуемое фундаментальной наукой. И именно в эту тихую нору государственной активности я затесался. Что это такое? Снаружи отечественная фундаментальная наука напоминает чахлый огород, высаженный на песке в засушливое лето. Изнутри же это явь, схожая со сном, в которую можно с упоением благоговейно погружаться.

Судите сами, мы издревле делим то, во что верим, на то, что можно потрогать, и то, что потрогать нельзя. Мы верим в свои сапоги, потому что они натирают нам ноги, и искренне верим в свое либидо, как только оно начинает нас тяготить. С другой стороны, потрогайте-ка Бога, в которого вы верите. Пощупайте-ка судьбу, которой вы доверяете. (Дальше таких речений способны пройти только домыслы, и я был бы счастлив прочесть их в ваших комментариях). Вот и остановка. Если поставить под сомнение чувственный опыт живого человека и наше прикосновение к материи, то говорить отсюда нам больше не о чем, и я здесь заканчиваю свой рассказ.

В одном небольшом селении, расположенном между двумя окраинами мира, стояла маленькая гостиница. Люди часто путешествовали через это место: одни в поисках лучшей окраины, другие для перевозки товаров, третьи из-за отсутствия жилья. Так или иначе, уставшим путникам требовался ночлег. Селение же, о котором идет речь, располагалось как нельзя кстати в середине проезжей дороги – в какую бы сторону ни ехали люди, это была та самая часть пути, когда им напоминал о себе голод и понемножечку одолевала усталость. Вот и решил однажды молодой житель селения по имени Гриша не пасти больше скот и не сажать картофель, как все его предки, а построить дом и пускать туда прохожих людей на ночлег. Так появилась гостиница, ставшая сразу необычайно известной среди не только проезжей публики, но также и среди той, что лишь помышляла о путешествии, хоть так и никогда не отваживалась в него пуститься.

В комнате нет отдушины и никакого отверстия, отчего к середине ночи даже мне одному здесь становится трудно дышать. Делается жарко и душно, на ум лезет Бог весть что, а на грудь давит нечто, на ощупь похожее на одеяло. Желая поглубже вдохнуть, я это одеяло стаскиваю, оно же все не стаскивается, поскольку большое. Одеяло огромное, оно больше комнаты и больше всей коммуны, и с недавних пор я называю эту болезнь Тиски с ударением на последний слог на французский манер. Тиски относится к числу приятных болезней, потому что, во-первых, ее легко остановить (окна открой, см. ниже – прим. автора), а во-вторых, в ней и в самом деле есть что-то приятное, как в утреннем кофе или в глупой вечерней шутке.

Помилуй Бог, да что же это такое!

Я резко развернулся на стуле и уставился в синие полосы жалюзи, прикрывшие вечернее солнце. Смотрите, как меня носит во времени. Из конца августа я ловко перепрыгнул в середину февраля. А перепрыгнув, стал удивляться сразу двум вещам: во-первых, в феврале бывает так же солнечно, как и летом. А во-вторых, и это вовсе непостижимо, облака на небе летние. Я слышал от метеорологов, что зимой и летом характер облачности совершенно разный. Так нет же, не разный. Если спрятать от взгляда низ, то нипочем, глядя на небо, не догадаешься, что зима. А впрочем, с чего я взял, что зима? Нельзя же в самом деле сигануть сразу из августа в февраль. Какая-то сказка про двенадцать месяцев получается.

В этом году мне выдалось теплое лето. Говорят, теперь так будет всегда. Не верю, потому что мало ли кто что говорит. И тем не менее, лето выдалось претеплое.

Все лето я рыл колодец у входа в дом, и пока за этим делом я не ушел глубоко под землю, солнце грело мою шею, отчего я получил среди местных прозвище red-neck. Отпуская в сумерках лопату, я всякий раз вылезал наверх к траве и сокрушался, что никак не могу дорыть до воды. Местные то и дело посмеивались надо мной, что впрочем не было обидно, поскольку откуда им, водопроводным присоскам, уметь ценить воду? Они только и умеют, что разбавлять вино из рубинового в розовое, а потом закатывать глаза и причмокивать. Я же все лето пил вино только желтовато-белым и не уставал мечтать, что смогу найти свою воду еще до осени.

Мне неудобно сидеть. После полнолунных ночей, когда уставший я думаю лишь о сне, я тем не менее сижу поочередно на всех трех стульях вокруг моего стола и на каждом из них не могу найти себе места. Все стулья качаются, у них подгибаются ножки, они склонны сломаться, и мне страшно сидеть на них.

Терпение мое лопается. Я хватаю справочник «Бизнес и услуги в Ерино» и деру страницы. Вот оно, вот! «ПБОЮЛ Мирпачинки-Стульев. Исправим любую поломку в ваших табуретках и прочей сидячей мебели! Зиждитесь на твердыне! 8-916-6773543.»

Прошедшее с моей прошлой записи время было похоже на битое стекло. На днях по Старому Свету прошел ураган с моим именем, и в заголовках одной из газет я увидел фразу «Кирилл растоптал Европу». Я не воздержался от чтения и узнал, что в Амстердаме на центральном вокзале людей не пускают на перрон. Дело в том, что от сильного ветра лопнула стеклянная крыша над путями, прямо-таки разлетелась на неисчислимые осколки. Стекло не посыпалось вниз, но, подхваченное все тем же ураганом разметалось над городом, так что на улице стало опасно находиться. Вы только представьте, как бешеные порывы разносят под темным небом тысячи острых невидимых лезвий. Страшно становится от одной мысли, что можешь оказаться там. Голова не просто втягивается в плечи, а норовит утонуть внутри, как у черепахи. Помнится, подобный кошмар предсказал некогда Андерсен в своей «Снежной королеве».

Я в Лондоне, в неизвестном мне районе. Стою на пороге церкви – христианской, но с виду не православной. Ночь.

Дверь в церковь закрыта, справа от входа горит огонек. Я подхожу и присматриваюсь. Надпись: «Please use your credit card to enter the church out of office hours». Я достаю кредитку и провожу магнитной полосой через прорезь. Секунда тишины, затем жужжит и щелкает замок. Я толкаю дверь и вхожу.

Ночью мне почти не довелось поспать. Жар стал спадать у мальчика лишь под утро, а до тех пор он страдал и хныкал в полузабытьи, чутко реагируя на мое присутствие рядом. Чтобы выдать себя, я дышал громко и ровно, в остальном же сидел недвижно, вглядывался в мучения сына и бестолково бредил-молился. Иногда потоком сочинял стихи и тут же их забывал (представляю, что за мутью была эта поэзия). Иногда пытался неслышными словами пересказать себе собственные галлюцинации, которые обильно роились перед глазами, лишенными светлой опоры. Как бы то ни было, под давлением тишины и усталости незадолго до рассвета малыш и я крепко заснули.

Сегодняшняя ночь подарила мне во сне знакомый образ. Картину по ту сторону яви я распознал сразу и похолодел. Раньше это видение посещало меня только тогда, когда я не спал. Это был тот же скользкий образ – из тех, что мелькают перед глазами, не оставляя о себе никакой памяти. Отличие в том, что образ, увиденный мной, мелькал передо мной наяву столь часто, что я успел его рассмотреть и запомнить. Рассмотрел, конечно, кое-как – многое ли увидишь за мгновение? – но все же запомнил и даже стал не спеша обдумывать. И вот вдруг так явно, отчетливо, словно протяни руку и тронешь... но во сне. Гром и молния! Так это и было во сне! Я крепко спал! Помню, как лег вечером, выключил свет, потом не помню ничего, а потом появилось ЭТО. Еще помню, как проснулся – видимо, много позже. За окном уже потихоньку светало, так что был виден беспорядочный трепет еловой ветки с той стороны стеклопакета.